Псевдополитологическая ахинея

Парадигмы исследования образа России (на примере образа России на Украине)

2008-05-27T22:42:00.000-07:00

Существует мнение, что современная политика в наибольшей степени зависит от средств и технологий ее реализации^¹. Благодаря этим средствам и технологиям политические процессы воспринимаются простыми людьми в виде неких упрощённых образов, что позволило немецкому философу и социологу Ю. Хабермасу ввести по аналогии с понятием «идеология» новый термин «имагология»^², которым стали обозначать выражение «систематического искажения, возникающего в процессе коммуникации и ослабляющего политические действия путём формирования отношения общественности к политическим действиям как к точной копии их образов, каковой они не являются»^³. Имагологию можно понимать как выражение системы взглядов, облечённое не в форму идей, а в форму образов, создающих видимость эмпирического подтверждения данной системы взглядов.

Обсуждение важных общественных и политических вопросов происходит в кафе и салонах, подобно обсуждению литературных произведений, - так, словно они не имеют прямого отношения к реальной повседневной жизни. И на самом деле, широкой общественности доступны лишь образы, имеющие минимальное отношение к действительности. Современная общественность утратила способность критического суждения о политической реальности, главным образом, из-за того, что не имеет к ней непосредственного доступа. Общественность имеет дело не с реальностью, а с псевдореальностью, созданной СМИ и сопровождающейся псевдокритикой (из того же источника). Псевдокритика также становится предметом широкого потребления и развивается в направлении удовлетворения вкусов весьма невзыскательной аудитории.

Именно с такой псевдокритикой зачастую связана проблема ксенофобии. Неприятие инородцев и иноверцев в том или ином обществе в наши дни не всегда означает, что даже самые активные пропагандисты в достаточной степени знакомы с культурой, образом жизни и мировоззрением тех, против кого они борются. Чаще всего речь идёт именно о том, что в определённых общественных кругах, иногда при помощи тех или иных политических технологий, формируется некий стереотипизированный образ чужой страны, на основе которого общественность и судит о её населении. Формирование образа одних стран в общественном мнении других стран в силу этого должно быть - и становится - одним из наиболее актуальных предметов исследования в современной политической науке. Это особенно важно в тех случаях, когда отношения между народами (как на государственном, так и на общественном уровне) претерпевают изменения и появляются тенденции к их ухудшению, что грозит ростом ксенофобии.

Для российской науки в целом не характерны генерализации в политических исследованиях, связанных с проблематикой национальных образов. Основной спектр работ, в которых затрагивается данная тема, представляет собой исследования конкретных случаев^⁴. В настоящее время в стадии становления находятся несколько научных школ, считающих одним из приоритетных направлений своего развития исследование внешнеполитических образов. Одна из них, формирующаяся в Дипломатической академии и представленная именами Ю.Б. Кашлева, Э.А. Галумова, К.А. Хачатурова, делает акцент на практические аспекты формирования образов в дипломатии^⁵. Другая, складывающаяся на кафедре международных гуманитарных связей Санкт-Петербургского государственного университета, ориентирована преимущественно на исследование роли внешней культурной политики государства в формировании позитивного образа страны^⁶.

Мы часто сталкиваемся с различной трактовкой понятия образа у разных авторов, с различной методологией и теоретической основой исследования образов. Иногда бывает так, что методология в таких псевдонаучных работах вообще не обозначается, а теоретическая основа и вовсе отсутствует, что приводит к неразберихе, подмене понятий и создаёт трудности для использования этих исследований в дальнейших разработках проблемы национальных образов, которые (особенно в контексте проблемы ксенофобии) приобретают несомненную практическую ценность в современном международно-политическом поле.

Попытаемся предложить теоретические основы исследования несомненно актуального вопроса формирования образа нашей страны на Украине, отношения с которой являются одним из приоритетных направлений внешней политики России. Использование различных теоретических основ должно привести к установлению конкретных детерминант формирования такого образа. Определение этих детерминант крайне важно для проведения подлинно научного исследования образа России на Украине, которое позволило бы выявить истинное отношение украинского общества к нашей стране, что, в свою очередь, исключило бы возможность манипулирования общественным мнением при помощи спекуляций по поводу дискриминации наших соотечественников на Украине и антироссийской ксенофобии.

В англоязычной традиции в научном дискурсе выделяются «реальные» образы (образы, являющиеся точными копиями реальных вещей) и ментальные или вербальные образы, созданные с установкой на то, что они искажают реальность. При этом ряд исследователей не соглашаются с тем, что ментальные и вербальные образы неизбежно искажают реальность. Наоборот, к примеру, С. Холл и М. Барнард считают, что такие образы гораздо более приближены к реальности, чем визуальные копии вещей, которые всё же являются не более, чем закодированными сообщениями^⁷. Литературовед У.Митчелл также отмечает, что в научном мире распространена идея об одинаковой степени объективности аудиовизуальных и ментально-вербальных образов^⁸. Очевидно, что исследователю образа России на постсоветской Украине необходимо уделить должное внимание обоим этим компонентам национального образа. Очевидно также, что оба они могут оказывать влияние на формирование ксенофобии: способствовать или противодействовать её появлению.

Аудиовизуальный образ России создают российские СМИ (в основном, электронные), до сих пор в значительной степени имеющие доступ к украинскому слушателю и зрителю и представляющие ему «картинки» из российской жизни, а также миллионы русских, оставшихся на территории Украины после распада СССР и волей-неволей воспроизводящих быт, характерный для их культуры. Очевидно, что формируемый образ в сравнительно малой степени соотносится с российскими реалиями. Ментально-вербальные образы, базирующиеся на этих и других источниках, являются если не более объективными, то, по крайней мере, более разносторонними.

Для выявления парадигм исследования формирования образа России на постсоветской Украине обратимся к классификации научных подходов к исследованию феномена образа, предложенной одним из наиболее часто цитируемых авторов, занимающихся разработкой этой проблематики, Эркки Карвоненом^⁹.

С «картинкой в голове» имели дело самые первые теории образа в социальных науках. Эта традиция берёт своё начало в работе У. Липпмана «Общественное мнение», написанной в 1922 году^¹⁰. Липпман рассматривал образ как «псевдофакт». Если исследователь выбирает в качестве теоретической основы своей работы концепцию У. Липпмана, ему, очевидно, следует остановиться на «картинках», которые украинские жители видят в российских СМИ и в жизни своих русскоязычных сограждан. Нельзя при этом забывать, что, с одной стороны, когда после распада СССР 11,8 миллионов русских оказались на территории Украины, они уже не могли ощущать себя этническим большинством великой страны, они стали одним из этнических меньшинств в малых странах, а с другой стороны, перед государством, на территории которого оказались этнические русские, встал важный политический вопрос: как можно манипулировать этой группой населения в своих политических интересах и как они сами могут действовать на политической арене от своего имени или от имени своей исторической родины? Какое влияние эти социальные группы могут оказывать на общественное мнение и на политическую картину в соответствующих странах? Поскольку 80% жителей Украины, не относящихся к титульной нации, являются русскими, этот вопрос имеет огромную политическую значимость. Исследователь должен учитывать, что формирование образа России на Украине её русскоязычными гражданами не свободно от влияния украинского государства.

Следующей теорией, которую Э. Карвонен выделяет в качестве одного из основных направлений социальных наук, изучающих образы, является теория, согласно которой образ есть некая схема, когнитивная структура. Последователи этой теории опираются, прежде всего, на книгу экономиста К. Боулдинга «Образ. Знание в жизни и обществе»^¹¹, увидевшую свет в 1956 году. Согласно концепции Боулдинга, знание базируется на информации, которую субъект получает от объекта в результате преднамеренной коммуникации или случайной утечки информации. В любом из этих случаев в сознании формируется образ как структура, в которую облекается знание. Более того, он складывается, даже если коммуникация была неосознанной. Исследователям образов как когнитивных структур имеет смысл акцентировать своё внимание, например, на таких детерминантах формирования образа России на Украине, как самосознание украинцев. Самосознание украинцев никогда не соотносило их с Украиной как с государством. Украинцы – это этнолингвистическая, а не национально-государственная общность. Поэтому процесс построения новой идентичности не мог не подвергнуться влиянию идентичности старой. Одним из оснований нового государства не могла не стать, наряду с декоммунизацией и деколонизацией, дерусификация, которая, безусловно, способствовала формированию негативного образа России в сознании множества украинцев.

Третья теория, выделенная Карвоненом, рассматривает образ как подмену реальности. Данная теория основана на концепции, изложенной в книге Д. Бурстина «Образ, или Что случилось с американской мечтой», написанной в 1961 году^¹². Бурстин рассматривает образ с точки зрения «отправителя» информации в процессе коммуникации. «Отправитель» может намеренно передать получателю ложную или частично истинную информацию. Поэтому Бурстин сравнивает образ с театром, со спектаклем, симуляцией, называет его псевдособытием и псевдореальностью. Исследователи, придерживающиеся этого направления, видимо, уделят первоочередное внимание при разработке проблемы формирования образа России на постсоветской Украине российской пропаганде. Россия зачастую использует внутренние проблемы Украины для продвижения своих интересов на международной арене и в своей внутриполитической пропаганде. Из уст российских политиков часто можно услышать намёки на то, что украинская независимость в ее нынешнем виде – временное явление, что рано или поздно над Украиной будет установлена гегемония – если не Россией, то Соединёнными Штатами. Эти заявления оказывают существенное влияние на украинскую политическую жизнь. Они мобилизуют украинских националистов и национал-демократов и противодействуют установлению консенсуса в украинском обществе по вопросу отношений с Россией. Благодаря такой «пропаганде» существует тенденция обвинения во всех трудностях Украины невидимой руки Москвы, которая также является частью образа России.

Ряд политиков в России считают «неестественной» принадлежность Крыма Украине, полагают, что рано или поздно он должен быть «возвращён» России, и даже напрямую связывают судьбу Черноморского флота с судьбой всего полуострова, в портах которого он базируется. Вызывает отторжение на Украине и отношение России к странам СНГ как к зоне своих жизненных интересов, что выражается в попытке во что бы то ни стало сохранить на их территориях свои военные базы и развивать интеграцию в военно-политической сфере. Наличие баз российского флота на украинской территории противодействует эскалации возможных конфликтов двух государств, поскольку при помощи Черноморского флота Россия способна контролировать морскую границу Украины и даже парализовать её морскую торговлю. Это также не способствует формированию позитивного образа нашей страны на Украине.

Существует и более радикальная теория, рассматривающая образ только как феномен, обусловленный медиатехнологиями. Работы, которые можно отнести к этой теории, как правило, посвящены исследованию СМИ, в контексте которого возникает более частный аспект – процесс формирования образов. К ним, прежде всего, относятся работы М. МакЛюэна^¹³, У. Онга^¹⁴, Н. Постмана^¹⁵. В каждой из них рассматривается формирование средствами массовой информации образов в общественном мнении. Наиболее полно, на наш взгляд, данная теория изложена в книге Дж. Уикоффа «Образные кандидаты. Американская политика в век телевидения», написанной в 1968 году^¹⁶. Очевидно, что эта теория ограничит исследователя образа России на постсоветской Украине детерминантами, имеющими непосредственное отношение к средствам массовой информации. Например, большое значение должно придаваться таким фактам, как появление в 1995 году в украинской прессе «Манифеста украинской интеллигенции», в котором было сказано: «Вновь возобновляется многовековая политика «Украина без украинцев», нацеленная на уничтожение украинской нации»^¹⁷. В манифесте поддержка русского языка и русской культуры ассоциировалась с деукраинизацией, проводимой большевиками в 30-е годы ХХ века. В первые годы правления Л. Кучмы, победившего на президентских выборах под лозунгами построения добрососедских отношений с Россией, в подобных действиях видели ту же «невидимую руку Москвы».

В стадии формирования находится теория, рассматривающая образ как элемент потребительской эстетики. Данная теория восходит к двум трудам, появившимся независимо друг от друга: книге В. Паккарда «Скрытые средства убеждения»^¹⁸ и книге В. Хауга «Критика потребительской эстетики»^¹⁹. В обоих произведениях речь идёт о культуре потребления, о товарах и об упаковке как носительнице определённого образа, специально сформированного для борьбы за покупателя и для привлечения потребителей. Исследователи отмечают тенденцию переноса подобной трактовки образа на исследования иных сфер общественной практики, в частности, на исследования взаимодействия культур, однако целостная теория пока ещё не создана. На сегодняшний день устоявшимся вариантом использования идей Хауга и Паккарда в социальных науках является распространённое в социологии коммуникаций представление о том, что продажа-потребление – это один из основных видов или языков коммуникации в современном обществе, и образ (внешний вид) товара – это один из основных знаков данного языка^²⁰.

В рамках этой теории можно выделить детерминанты формирования образа России на Украине, связанные с попытками России «продать себя». Эти попытки во многом являются неудачными, особенно, если обратить внимание на тот факт, что Россия требует максимального сохранения русского языка на Украине, никак не пытаясь продемонстрировать, что она не стремится ущемить украинский язык. В русскоязычном меньшинстве бытует мнение, согласно которому определённые притеснения культурных прав этого меньшинства суть проявления «прозападной», «антироссийской» политики. При этом и часть украиноязычного населения разделяет это мнение^²¹. На самом деле, это, вероятно, всего лишь попытка преодолеть негативные последствия того политического компромисса, в результате которого Украина стала продолжением УССР в постсоветскую эпоху. Русскоязычные жители Украины могут восприниматься остальным населением этой страны так же, как во всем мире определёнными общественными кругами воспринимаются американцы: как люди, ожидающие, что все вокруг должны знать их язык и общаться с ними на их языке, но не желающие, в свою очередь, изучать никакие иностранные языки. В этом отношении и Россия, поддерживающая русскоязычных жителей Украины, не может надеяться на формирование позитивного образа.

Ещё одна теория рассматривает образ в контексте управления впечатлением (так называют приёмы, позволяющие человеку корректировать впечатление, производимое на окружающих). Исследование управления впечатлением берет своё начало от работы И. Гоффмана «Представление себя в повседневной жизни»^²², вышедшей в свет в 1959 году. В ней автор делает акцент на том, каким образом люди производят позитивное впечатление, стимулируют появление у своих собеседников определённого представления о ситуации, вызывают уважение к себе и т.д. В исследованиях международных отношений использование этой теории возможно только в рамках концепций политического реализма, рассматривающих государство как цельный неделимый объект, что позволяет уподобить отношения между государствами отношениям между людьми. Если рассматривать Россию как сложное, неоднородное социально-политическое формирование, то невозможно говорить об использовании Россией в целом каких-либо приёмов корректировки впечатления, производимого ею на Украину в целом.

Близка к взглядам Гоффмана концепция, рассматривающая образ, прежде всего, как один из способов убеждения в риторике. В относительно завершённом виде данная концепция была изложена в 1986 году Р. Червитцом и Дж. Хикинсом в книге «Коммуникация и знание: исследование риторической эпистемологии»^²³ и развита ими, а также другими авторами в 1992 году в сборнике «Риторический и критический подходы к паблик рилейшнз»^²⁴. Риторика понимается этими авторами как способ заставить людей смотреть на вещи с желаемой точки зрения. В этом смысле имиджмейкинг (создание образов) рассматривается как управление восприятием собеседника. Каждый реальный объект, согласно этой концепции, является многосторонним, обладает множеством свойств. Благодаря этому, объекты могут быть рассмотрены с разных сторон, при помощи различных подходов. Каждое рассмотрение создаёт свой образ объекта, соответствующий той или иной точке зрения. Таким образом, риторика, по своей глубинной сути, является выбором определённой точки зрения.

Эта концепция диктует выбор детерминант формирования образа России на Украине, основанный на российско-украинской коммуникации. Исследователям, придерживающимся данной концепции, нельзя пренебрегать историей такой коммуникации, а также историографическими вопросами. В частности, украинские патриотически настроенные исследователи относят начало формирования украинского этноса ещё ко временам Киевской Руси. Именно этот этнос стал основой государственности на украинской территории, превратившись в украинский народ, который далее существовал в латентной форме в условиях московского империализма, а в ХIХ-XX веках стал основой для формирования украинской нации. Учёт этого мнения требует прослеживать историю «российско-украинской» коммуникации, начиная с древнейших времён.

Следующая теория рассматривает образы как коллективные символы и представления. Она берет своё начало в работе американского философа-неодюркгеймианца О. Клаппа «Символические лидеры: общественные драмы и публичные люди»^²⁵. Клапп исследовал социальное взаимодействие и затрагивал вопросы известности и использования известных людей в качестве коллективных символов. Он предложил символическую интерпретацию публичных образов политиков, поп-идолов и т.д. В этом смысле исходным пунктом для анализа образа России на Украине должно быть обращение к различным социальным символам. Например, для России символом её военного могущества является Черноморский флот. Для Украины Черноморский флот не имеет такого символического и стратегического значения, как для России, но сам факт размещения баз российского флота на территории Украины воспринимается в Киеве как угроза территориальной целостности страны. Таких символов на Украине немало. Даже центральный вопрос внешней политики Украины имеет не столько реально-политическую, сколько символическую природу. Это выбор приоритета: развивать политические, экономические и военно-политические связи с Европой и Западом или с Россией и СНГ? Даже вопрос межнациональных отношений – это, прежде всего, вопрос о симулякрах, избранных гражданами Украины для самоидентификации. В советское время национальность определялась по национальности родителей. Если официально оба родителя были украинцами, то их дети также считались таковыми, при этом не имело никакого значения, знают ли они украинский язык или нет. А, например, русскоязычный ребёнок украинки и еврея в шестнадцать лет вынужден был выбирать между двумя этими национальностями и не мог стать «русским». Именно в соответствии с записями в старых советских паспортах многие украинцы до сих пор определяют свою национальную принадлежность.

Можно сказать, что в западных областях (кроме Волынской и Ровненской) определяющую роль в формировании национального самосознания играла Греческая католическая (униатская) церковь, к которой относит себя большинство верующих жителей этих регионов. Но в центральных и восточных областях господствующие там православные церкви такой роли не играли. После того, как в XVIII веке украинское православие было абсорбировано Русской православной церковью, православие, скорее, служило стиранию различий между украинцами и русскими, о чём украинские националисты говорят как о «русификации» украинского населения. Именно поэтому в 1920 году на волне национализма была создана Украинская автокефальная православная церковь, ликвидированная Советским Союзом спустя десять лет и вновь начавшая свою деятельность в 1990 году, на новой волне национализма. Эта церковь уже использовала национальную риторику в своей деятельности.

Немаловажным символом в отношениях Украины и России служат и наши языки – украинский и русский. Обучение в украинских школах до 1958 года велось на украинском языке. А когда в 1958 году Н.С. Хрущёв провёл реформу, предоставив родителям возможность выбора языка, на котором будут учиться их дети, это привело к тому, что украинские диссиденты назвали «русификацией» населения: большинство городских школ на Украине стали русскоязычными, поскольку родители выбирали для своих детей «язык великого Ленина» (везде, кроме западных областей). Большинство этих диссидентов составляли поэты, прозаики, литературные критики и журналисты. Русский и украинский языки похожи. Русскоязычному человеку выучить украинский язык так же легко, как украиноязычному – русский, но большинство русскоязычных жителей Украины в советское время не желали расширять свои языковые горизонты.

Есть символические периоды, важные для формирования образа России, и в национальной истории Украины. Особая страница истории – голодомор начала тридцатых годов ХХ века, когда республика была оставлена без зерна, свирепствовал голод и доходило до каннибализма. Погибли миллионы крестьян, составлявших в те годы основную массу украинского населения. Этот период в истории для украинцев не менее трагичен, чем Холокост для евреев. Он символизирует не только ужас советской эпохи, но и беды, пережитые украинским народом под российским доминированием. Но не все на Украине обвиняют в этом русских. Многие считают виновником сталинский режим, в котором участвовали как русские, так и украинцы. Бандеровцы на Украине и за рубежом считают, что Украина должна придерживаться жёсткой политики и заставить русскоязычных жителей признать: Украина – страна украиноязычная, с украинской культурой, и если хочешь в ней жить, необходимо уважать её национальную культуру.

Наконец, можно выделить подход к проблематике образов, рассматривающий общество как арену борьбы за улучшение условий жизни, на которой сталкиваются люди с различными установками и ценностями. Эта борьба происходит и на культурном уровне. Образ при этом рассматривается как формирующийся коллективно социальной группой или всем обществом в целом, в связи с чем он должен быть признан функцией культуры или субкультуры^²⁶. Это наиболее комплексный подход, который способен учитывать все выявленные выше детерминанты формирования образа России на постсоветской Украине.

Если сравнить вышеописанные научные концепции образа, можно заметить, что основное их отличие заключается в терминологии и методологии. Каждая концепция оперирует терминами и методами, характерными для той научной области, в рамках которой она была создана. То, что в одной теории называют риторикой, в другой могут назвать борьбой за потребителя, в третьей – подменой реальности, в четвёртой – управлением впечатлением, и так далее. Общее понимание сущности образов в целом идентично. Образ – это представление о реальности, которое формируется с некоторым искажением, возникающим из-за стремления (часто неосознанного) наделить реальность большей степенью соответствия определённым взглядам, системам ценностей, идеям. В процессе коммуникации образ передаётся от одних социальных групп другим.

Итак, использование различных парадигм исследования формирования образа России на постсоветской Украине приводит не только к различной терминологии, но и к применению различных принципов при отборе эмпирической базы, от которой зависит сама сфера исследуемых фактов. Нетрудно убедиться, что выбор парадигмы определяет направленность исследования и в значительной степени предопределяет его результаты. Таким образом, исследование, основанное на любой из вышеприведённых парадигм, кроме последней, не будет в достаточной мере объективным. В условиях непростых отношений наших государств выбор учёным парадигмы исследования формирования образа России на постсоветской Украине является актом политическим, ставя исследование в зависимость от политических, прежде всего, внешнеполитических, факторов.

В эмпирической базе почти каждой из перечисленных парадигм исследования формирования образа России на постсоветской Украине прослеживаются механизмы формирования антироссийской ксенофобии. В рамках одной парадигмы можно доказать, что активным пособником такой ксенофобии является украинское государство, для которого (с тех пор, как Украина обрела независимость) формирование отношения широких слоёв общественности к русскоязычному меньшинству стало важной политической задачей. При помощи другой парадигмы можно вывести источник ксенофобии из процесса дерусификации, которым сопровождается формирование украинской национальной идентичности. Третья парадигма позволяет обвинить российских политиков в том, что они сами провоцируют украинских националистов на ксенофобию, высказывая суждения о необходимости российской гегемонии в этой стране. И так далее.

Между тем, нельзя упускать из вида тот факт, что в общественном дискурсе проблемы ксенофобии на Украине поднимаются в основном в контексте расизма и антисемитизма, которые практически не имеют никакого отношения к России и к её образу (разве что иногда можно услышать утверждения о том, что ксенофобия на Украину пришла из России). Поэтому чрезмерное внимание к отдельным аспектам исследования, посвящённого формированию образа России на постсоветской Украине, может привести к неверному толкованию проблемы генезиса ксенофобии. Думается, что наибольшей объективности можно достичь только при условии умелого комбинирования всех исследовательских парадигм в одном комплексном, разностороннем и, вероятно, коллективном исследовании.

1 Franklin B. Packaging Politics. London, 1994; Lichtenberg J. Democracy and the Mass Media. Cambridge,1990; Scammell M. Designer Politics. London, 1995.

2 Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge, 1989.

3 Simons J. Ideology, imagology, and critical thought: the impoverishment of politics. // Journal of Political Ideologies. 2000. Vol. 5. Iss. 1. P. 81.

4 Павловская А.В. Россия и Америка: проблемы общения культур. Россия глазами американцев, 1850-1880-е гг. М., 1998; Уткин А.И. Россия и Запад: проблемы взаимного восприятия и перспективы строительства отношений. М., 1995.

5 См.: Галумов Э.А. Международный имидж России: Стратегия формирования. М., 2003; Информация. Дипломатия. Психология: Сборник материалов “круглого стола” и лекций преподавателей Дипломатической академии Министерства иностранных дел России. М., 2002.

6 См.: Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. Источники формирования внешнеполитических образов (методологический аспект) // Толерантность, журналистика, политика, культура. СПб., 2003. С.102-111; Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. К вопросу историографии исследования этнических стереотипов// Мавродинские чтения 2004. Актуальные проблемы историографии и исторической науки. Материалы юбилейной конференции, посвящённой 70-летию исторического факультета СПбГУ. СПб., 2004. С.101-103; Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. Культурный обмен в системе международных отношений. СПб., 2003.

7 См.: Hall S. Encoding/decoding. // Culture, Media, Language. L., 1992. P.128-138; Barnard M. Advertising: the Rhetorical Imperative. // Visual Culture. London, 1995. P.26-41.

8 См.: Mitchell W. J. T. What is an image. // New Literary History. 1984. Vol.15. №3. P.517

9 Karvonen E. Imagologia. Imagon teorioiden esittelyä, analyysiä, kritiikkiä (Imagology. Presentation of Public Image Theories: an Analysis and Critique). Acta Universitatis Tamperensis 544. Tampere, 1997

10 Lippman W. Public Opinion. New York, 1922

11 Boulding K.E. The Image: Knowledge in Life and Society. Ann Arbor, MI, 1997.

12 Boorstin D.J. The Image or What Happened to the American Dream. New York, 1961.

13 McLuhan H.M. Understanding media: The extensions of man. New York, 1964.

14 Ong W. Oralität und Literalität. Die Technologisierung des Wortes. Opladen, 1992.

15 Postman N. Technopoly: The surrender of culture to technology. New York, 1992.

16 Wyckoff G. The Image Candidates: American Politics in the Age of Television. New York, 1968.

17 Manifesto of the Ukrainian intelligentsia // Towards an Intellectual History of Ukraine. An Anthology of Ukrainian Thought from 1710 to 1995. Toronto, 1996. P.395.

18 Packard V. The Hidden Persuaders. New York, 1958.

19 Haug W. Kritik der Warenästhetik. Frankfurt/M., 1971.

20 Karvonen E. Popular Culture and Mastery of Life // Finnish Papers Presented at the IAMCR Conference, Brazil, 1992. Tampere, 1992. P. 24-40.

21 См.: Jaworsky J. Ukraine: Stability and Instability. Washington, DC, 1995. P.45-54; Riabchuk M. Culure and Cultural Politics in Ukraine: A Postcolonial Perspective // Dilemmas of State-Led Nation Building in Ukraine. London, 2002. P. 49; Weller C.A. Mass Attitudes and Ethnic Conflict in Ukraine // Dilemmas of State-Led Nation Building in Ukraine. London, 2002. P. 72.

22 Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Garden City, 1959.

23 Cherwitz R.A., Hikins J.W. Communication and Knowledge: An Investigation in Rhetorical Epistemology. Columbia, SC, 1986.

24 Rhetorical and Critical Approaches to Public Relations. Hillsdale, NJ, 1992.

25 Klapp O.E. Symbolic Leaders. Public Dramas and Public Men. Chicago,1964.

26 См.: Image and Remembrance. Indiana, 2002.

Впервые опубликовано в журнале “Вестник Санкт-Петербургского университета” (2008 г. Серия 6. Выпуск 1). Переведено на HTML для постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи" ( http://mgs.org.ru )

Гуманитарные знания и международный научный обмен

2008-05-06T12:06:00.000-07:00

Полтора года назад я защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата наук в области, которую я считаю гуманитарной, - политологии.
По мере подготовки диссертации я не раз ставил перед собой вопрос о назначении политологии в частности и гуманитарных наук в целом. И даже находил ответ на него. Ответ, который опровергался дальнейшим развитием событий или моим знакомством с новыми политическими исследованиями (из-за чего и приходилось задумываться вновь и формулировать новый ответ).
Последняя точка зрения, к которой я пришёл, заключается в следующем. Есть фундаментальное различие между точными науками и науками гуманитарными. Если в математике существует расхождение между учёными, его пытаются разрешить при помощи строгого доказательства правоты одной из сторон. Если на определённом этапе развития науки подобное строгое доказательство не представляется возможным, дальнейшее познание происходит с учётом возможной справедливости каждой из противоречащих друг другу точек зрения. Например, в решении задачи может быть указано: "Если гипотеза континуума верна, то ..." Но далее, по окончании рассуждения, решение будет продолжено фразой: "Если же гипотеза континуума неверна, то ..." Таким образом, учёные стремятся к максимальной объективности, исключая малейшую возможность влияния особенностей личности исследователя на результат исследования.
В гуманитарных же науках всё иначе. Если существуют две взаимоисключающие точки зрения на фундаментальное понятие, противоречие между ними учёные зачастую даже не пытаются разрешить путём строгого доказательства! Вместо этого обе точки зрения могут быть признаны имеющими право на существование теориями, и при дальнейшем развитии науки исследователи вовсе не обязаны учитывать потенциальное соответствие действительности каждой из этих теорий. Мы изучаем каждый новый объект, опираясь на теорию, которая представляется наиболее применимой непосредственно к этому объекту. Мы, разумеется, чётко обосновываем выбор теории. Однако мы делаем это до того, как объект изучен! Не зная сущности объекта, мы не можем однозначно определить, какая теория наилучшим образом применима к его исследованию. А сущность объекта мы выводим из теории!
Если бы вслед за получением знания об объекте на основе одной теории мы, подобно математикам, приступали бы к изучению объекта в рамках другой теории, затем - в рамках третьей и так далее, то можно было бы утверждать, что мы стремимся к объективному знанию.
Но это не так. Учёные-гуманитарии стремятся не к объективному знанию. Они стремятся сказать своё слово в науке. Выстроить непротиворечивое логическое рассуждение о том или ином объекте на основе той или иной теории при помощи того или иного метода. И они прекрасно знают, что следующим шагом в развитии науки будет верификация их представления об объекте. Последователи подвергнут это представление сомнению, попытаются рассмотреть объект сквозь призму другой теории. И в результате  опровергнут точку зрения предшественников.
Таким образом, мы понимаем, что то знание, которое мы - гуманитарии - производим, не может рассматриваться как объективное знание о каком-либо предмете. В чём же тогда его ценность? Видимо, в том, что производство этого знания сопровождается развитием личности, в том, что это знание является результатом творчества (в бердяевском смысле). Так и обеспечивается гуманитарный прогресс. Его сущность не в приращении объективного знания, а в прогрессе личности. Именно с этой целью стоит развивать гуманитарные знания.
Однако попробуем поставить под сомнение корректность приведённого выше словосочетания "рассмотреть объект сквозь призму теории". Действительно, почему мы решили, что теория обязательно будет искажать объект? Может быть, одна теория рассматривает с одной стороны некий сложный многогранный объект, каковым является и человек, и человеческая деятельность, и человеческие отношения - в общем, всё то, что изучается в рамках гуманитарных наук; другая теория - с другой; третья - с третьей и так далее, и в результате, когда, наконец, объект будет исследован со всех сторон, можно будет составить его целостную картину.
Однако в условиях традиций гуманитарного познания в итоге получится следующее: одну часть объекта познала одна научная школа, другую - другая, третью - третья и т.д. И все они говорят на разных языках. Причём наиболее важно не различие национальных языков, а различие "птичьих языков" тех теорий, которыми эти школы оперируют.
Кроме того, всем известна история о слепцах, которых с разных сторон подвели к слону и которые, составив собственное представление о слоне на основании той части, которая была доступна им, не смогли все вместе прийти к единому - объективному - знанию даже о внешнем виде слона, не говоря уже о его сущности.
Предметы исследования гуманитарных наук не менее сложны для понимания учёных, в распоряжении которых имеются лишь ограниченные инструменты познания, предоставляемые научной парадигмой, чем слон для понимания слепцов. Познать этого "слона" в целом можно. Но обязательными условиями для этого являются
а). тесное, постоянное и интенсивное международное сотрудничество всех исследователей-гуманитариев (иными словами, международный научный обмен);
б). личность мыслителя, развитая настолько, чтобы быть способной преодолеть "теоретические рамки" и "методологическое принуждение" и узреть объект целиком.
Сформулируем основной вывод. Сами по себе гуманитарные науки непосредственно не служат цели производства объективного знания. Ими занимаются для развития личности. Однако развитие личности, гуманитарный прогресс рано или поздно может привести и к появлению абсолютного знания о человеке, человеческой деятельности и человеческих отношениях, формально искомого гуманитарными науками. Для этого нужна и ещё одна предпосылка - международный научный обмен, служащий формированию единого мирового поля знаний - знаний, каждое из которых, взятое в отдельности, может и не иметь существенной практической ценности, но обязательно должно внести свой вклад в рост напряжённости этого поля, не менее необходимой для качественного сдвига в гуманитарном познании, чем личность мыслителя.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"
http://mgs.org.ru/?p=136

Типичные ошибки в работах о международном информационном обмене

2008-02-28T00:11:00.001-08:00

В последнее время темы, связанные с международным информационным обменом, становятся в общественных науках всё популярнее. Прогресс зачастую ассоциируется с развитием информационных технологий, чем, видимо, и обусловлена актуальность таких тем.

Однако во многих таких работах я встречаю одни и те же недостатки, на которые стоит обратить внимание.

Во-первых, стиль формулировки суждений, господствующий в работах, далёк от академичности (вероятно, в силу того, что авторы в качестве источников используют новостные ленты, текст для которых готовится на скорую руку, без должного вычитывания, и привыкают к таким принципам построения текста).

Приведу несколько примеров без указания конкретных работ.

"Специфический Интернет PR...". Каким членом предложения здесь является слово "Интернет", написанное с заглавной буквы как имя собственное, несмотря на рекомендации словарей, в частности, словаря "Давайте говить по-русски правильно", изданного в СПбГУ и рекомендованного депутатам и госчиновникам? Как это слово здесь согласовано с другими членами предложения?

Подобных примеров фраз с непонятным благодаря использованию заимствованных слов синтаксисом масса. Речь может идти о "корпоративных и информационных Интернет ресурсах”, о "специфике терминов рекламного, PR дела", о "домашней Интернет странице". Могут упоминаться "особые разделы html страниц", “рекламные online и offline брокеры”, «”business” сети» или проводиться “анализ лоббистской и GR (Governmental Relations) деятельности”. Суть всех этих ошибок одна. Заимствованные слова не встраиваются в русские фразы.

Иногда в одной и той же работе мы видим слово WEB, написанное заглавными латинскими буквами, и рядом (через пару страниц) то же слово, написанное строчными русскими.

Часто в работах встречается упоминание некого субъекта международного информационного обмена под названием “Yandex”. У поисковой системы "Яндекс" есть официальное кириллическое наименование. Зачем в русскоязычных академических работах транслитерировать его?

Иногда авторы вводят новые термины, не давая их толкований. Например, некоторые позволяют себе рассуждать о «поколении “Copy-Paste”». Какой феномен автор именует этим термином? Неясно.

При оценке дизайна сайтов у ряда авторов можно встретить такой показатель его качества, как “читабельность”. Слово “читабельный” имеет аналог в литературном русском языке: “легко читаемый” или “удобный для чтения”. Использование таких аналогов в тексте более соответствовало бы характеру работ.

Небрежное отношение к терминам приводит иногда и к более серьёзным ошибкам.

Несколько раз мне встречалась фраза о том, что в основу систем информационного общества легли принципы фон Неймана. При этом нигде не упоминается, какие. Принцип программного управления, согласно которому программа состоит из набора команд, выполняемых процессором автоматически друг за другом в определённой последовательности? Принцип адресности, гласящий, что основная память ЭВМ состоит из перенумерованных ячеек; причём процессору доступна любая ячейка? Принцип однородности памяти, устанавливающий, что программы и данные хранятся в одной и той же памяти, поэтому компьютер не различает, что хранится в данной ячейке памяти: число, текст, другие данные или команда? Или авторам известны иные “принципы фон Неймана”?

Время от времени "веб 2.0" называют "интернетом второго поколения". Не спорю, что качественное изменение всемирной паутины, приведшее к появлению термина "веб 2.0" в корне изменило представление об интернете в общественном восприятии. И в связи с этим, возможно, вполне правомерно говорить об интернете нового "поколения". Но разве оно второе? Неужели интернет до появления технологии WWW, интернет после её появления, но до появления возможности её коммерческого использования, и интернет, доступ к возможностям которого на коммерческой основе появился у каждого, - это всё интернет первого поколения, и только с веб 2.0 пришло второе? А программа "Internet 2", разработанная за несколько лет до появления концепции "веб 2.0", прямо указывает на то, что о “втором интернете” заговорили раньше, чем появился термин “веб 2.0”. Иногда к таким заявлениям присовокупляют, что “интернет второго поколения” предоставил ресурс "общения пользователей без участия или при бессилии комментатора". Но такой ресурс в интернете существовал с тех пор, как была создана технология электронной почты. Авторы неправомерно экстраполирует изменения, которым подверглась одна из технологий интернета, на весь интернет.

Третье тысячелетие в работах о международном информационном обмене иногда именуют “информационное тысячелетие”. Не рано ли навешивать ярлыки на тысячелетие, которое только началось?

Очень непрост вопрос о корректности использования анонимных статей в качестве аналитической литературы, что всё чаще встречается в академических работах и обусловлено достаточно значительной долей таких статей в современной всемирной паутине. Однако прежде чем оперировать их данными в академических работах, очевидно, необходимо провести научную верификацию этих данных.

И самое главное. Встаёт вопрос о практической ценности печатных работ о международном информационном обмене, публикуемых на стадии становления новой модели объекта исследования. В связи с бурным развитием информационных технологий такие работы устаревают, не успевая выйти из печати. Не правильнее ли в существующих условиях доводить работы до сведения общественности в электронном, а не в печатном виде, сохраняя возможность модификации текста в случае необходимости?

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи".

Политический смысл международной охраны интеллектуальной собственности

2008-02-20T21:46:00.001-08:00

Апологеты сложившейся системы международно-правовой охраны интеллектуальной собственности выводят её необходимость из того, что право каждого человека «на пользование защитой моральных и материальных интересов, возникающих в связи с любыми научными, литературными или художественными трудами, автором которых он является» признаётся на международном уровне, что подтверждается наличием именно такой формулировки в пятнадцатой статье Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, принятого Генеральной ассамблеей ООН в 1966 году. Это право является таким же неотъемлемым правом человека в культурной сфере, как и право на участие в культурной жизни, и право на пользование результатами научного прогресса и их практического применения, которые указаны в той же статье пакта.

Действительно, весьма адекватным кажется представление о том, что объекты интеллектуальной собственности представляют собой духовное богатство общества, в связи с чем моральная и материальная поддержка процесса их создания способствует культурному развитию, научному прогрессу и, соответственно, качественно влияет на реализацию двух других вышеупомянутых прав.

Однако нельзя не заметить, что объекты интеллектуальной собственности составляют не только духовное богатство человечества, но и являются существенным источником богатства материального, а значит, объектом экономических и, как следствие, политических интересов.

Чьи политические интересы учтены в существующей системе охраны интеллектуальной собственности? Личности-производителя объектов интеллектуальной собственности? Личности-потребителя этих объектов? Общества? Деловых кругов? Государств? Международных объединений? Очевидно, если говорить о первых двух типах субъектов, то в отношении первого можно отметить, что системой международно-правовой охраны интеллектуальной собственности защищаются его экономические, а в отношении второго – культурные интересы, точнее, интересы в культурной сфере. Общество как политический субъект, вероятно, получает от охраны интеллектуальной собственности политические выгоды, поскольку стимулируется культурный и научно-технический прогресс общества, что способно увеличить его роль на международно-политической арене. Деловые круги, зарабатывающие деньги на обороте объектов интеллектуальной собственности, благодаря системе охраны, добиваются сверхприбылей, что позволяет им использовать собственные капиталы для усиления политического влияния путём лоббирования, подкупа и другими подобными способами (вспомним, какой резонанс в американском обществе получило увеличение срока охраны авторского права в США с 50 до 70 лет после смерти автора, когда общественность обвиняла конгресс в продажности, справедливо замечая, что такое изменение не может мотивировать умерших авторов продолжать творить и нужно лишь для того, чтобы у бизнесменов, делающих деньги в этой сфере, такая возможность оставалась на двадцать лет дольше). В случае международных объединений политические интересы зависят от характера самих объединений. Если это общественные объединения, то они сводятся к политическим интересам общества; коммерческие – к интересам деловых кругов; интересы межгосударственных объединений или объединений с участием акторов различных типов представляют собой результат согласования интересов их участников.

Отдельного рассмотрения заслуживают политические интересы государства в сфере интеллектуальной собственности. Здесь всё не так очевидно. Обратим внимание на существующие правовые институты, объединённые в понятие международно-правовой охраны интеллектуальной собственности, и на объекты, причисляемые к объектам интеллектуальной собственности. В понятие международно-правовой охраны интеллектуальной собственности входят институты авторского права, смежных прав, патентного права, средств индивидуализации, а также так называемый институт нетрадиционных объектов, к которому некоторые юристы относят, в частности, институт коммерческой тайны. Соответственно, объектами интеллектуальной собственности признаются произведения литературы, искусства, науки, программы для ЭВМ и базы данных, изобретения, полезные модели, промышленные образцы, исполнение фонограмм, эфирное и кабельное вещание, селекционные достижения, топология интегральных микросхем, средства индивидуализации, а также секреты производства (ноу-хау, то, что подразумевается под коммерческой тайной в контексте проблем интеллектуальной собственности). Общее у всех этих объектов то, что они имеют нематериальную, информационную природу. Таким образом, правовой охраной этих объектов государства накладывают ограничения на распространение информации, на информационный обмен, пытаются контролировать информационные потоки. Иными словами, правовая охрана интеллектуальной собственности – одна из форм цензуры. И в эпоху господства в глобальном гражданском обществе либеральной идеологии, когда другими правовыми механизмами ограничить свободу распространения информации очень сложно, а также на стадии наступления глобального информационного общества, когда распространение информации всё более упрощается в результате развития технических средств, механизмы международно-правовой охраны интеллектуальной собственности остаются одними из немногих эффективных механизмов цензуры. Неслучайно совпадают по времени процессы глобального распространения либеральной идеологии, наступления глобального информационного общества и усиления и ужесточения правовых норм в сфере охраны интеллектуальной собственности во многих странах мира.

Кроме того, необходимо обратить внимание на ещё одну особенность информационных объектов, относящихся к объектам интеллектуальной собственности, которая отличает их от других информационных объектов. Дело в том, что государства устанавливают режим ограниченного распространения для самых разных сведений. В указе Президента РФ №188 от 6 марта 1997 г. «Об утверждении перечня сведений конфиденциального характера» к сведениям конфиденциального характера отнесены персональные данные, тайна следствия и судопроизводства, служебная тайна, врачебная тайна, нотариальная тайна, адвокатская тайна, тайна переписки, тайна телефонных переговоров, тайна почтовых отправлений, тайна телеграфных или иных сообщений, коммерческая тайна, сведения о сущности изобретения, полезной модели или промышленного образца до официальной публикации информации о них. Кроме того, в нормативно-правовых актах встречаются такие понятия, как государственная тайна, банковская тайна, налоговая тайна, тайна записи актов гражданского состояния, аудиторская тайна, личная и семейная тайна, тайна страхования, тайна голосования, тайна исповеди, профессиональная тайна. Почему из всего этого огромного перечня сведений, в отношении которых во многих странах применяется цензура, только сведения об изобретениях, полезных моделях, промышленных образцах, а также коммерческая тайна относится юристами к тем объектам, которые в последнее время охраняются всё более и более жёстко, - к объектам интеллектуальной собственности? Принципиальная разница между ними и другими вышеперечисленными информационными объектами заключается в том, что лицо, имеющее на легальном основании доступ к ним, может получить материальную выгоду от предоставления такого доступа кому-либо ещё без причинения ущерба третьим лицам. Коммерчески значимый спрос существует на все вышеперечисленные виды сведений. Но только секреты производства (именно это понимается под коммерческой тайной в контексте проблем интеллектуальной собственности) и сведения об изобретениях и т.п. можно продавать без нанесения ущерба третьим лицам. Это информационные объекты с большим коммерческим потенциалом. Именно поэтому они охраняются как объекты интеллектуальной собственности. А вовсе не только потому, что они составляют духовное богатство общества, и их правовая охрана способствует реализации права каждого на научный прогресс и культурное развитие.

В этом, видимо, и состоит политический смысл охраны интеллектуальной собственности.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Проблемы информационного общества и информационного пространства в сближении России и ЕС

2008-01-16T07:38:00.001-08:00

Эта статья впервые опубликована в сборнике материалов конференции "Отношения России и ЕС в поисках оптимальной модели сближения" (СПб., 2007).

Развитие объединенной Европы идет по нескольким направлениям. В возможном сближении с Россией Европейский Союз акцентирует внимание на следующих из них: общее экономическое пространство, общее пространство свободы, безопасности и правосудия, общее пространство внешней безопасности и общее пространство в области исследований, образования и культуры.

В условиях информатизации всех социальных сфер неожиданным кажется отсутствие в этом списке «общего информационного пространства». В согласованных на пятнадцатом саммите Россия – Европейский Союз «Дорожных картах» вместо этого направления сближения присутствует несколько отличающийся от него блок вопросов, связанных с формированием информационного общества.

Информационное общество – устоявшийся термин в общественном и научном дискурсе. Однако, вопреки общему представлению, единого понятия информационного общества не существует. Многие авторы соглашаются с тем, что информационное общество – это общество, в существовании и развитии которого ключевую роль играет информация, однако единого набора критериев, с необходимостью и достаточностью говорящих об информационном характере общества, в науке нет. В мире существует широкий спектр независимых исследовательских школ, которые занимаются вопросами информатизации общества, используя различные подходы.

Все эти школы в той или иной мере отмечают серьезные изменения в социальной сфере. Большинство авторов соглашаются с тем, что общества стали или становятся информационными, но подразумеваются под этим суждением зачастую совершенно различные аспекты социальных изменений.

Обычно выделяют три качественно отличающихся друг от друга подхода. Первый подход можно назвать экономическим. В его рамках на первое место в вопросе определения информационного общества выходит критерий доли информационного сектора в экономической системе. Информационным обществом представители такого подхода называют, в первую очередь, общество, в котором рост валового продукта обеспечивается, в основном, производством знания. Вариантом этого же подхода к определению информационного общества является акцент на том, что в передовых обществах все меньше людей на своей основной работе имеют дело с обработкой материальных объектов, что характерно для индустриальных обществ, занимаясь вместо этого обработкой информации в той или иной форме.

Эта традиция идет из Соединенных Штатов Америки, где в 1962 году появилось исследование, посвященное изменяющейся роли знания в обществе – труд «Производство и распределение знания в Соединенных Штатах» австрийского экономиста Ф.Махлупа, беженца от нацизма, ставшего одной из ведущих фигур, формировавших общественное мнение в послевоенной Америке^¹. В этой книге Махлуп ввел понятие «экономики знания», являющееся результатом его анализа вклада информационной деятельности в валовый национальный продукт. Последователь Махлупа М.Порат несколько пересмотрел терминологию, заменив, в частности, понятие «экономика знания» термином «информационная экономика». Именно на этих исследованиях основывается экономическая составляющая наиболее известной американской концепции информационного общества – концепции Д. Белла, которая базируется именно на противопоставлении индустриальной и информационной экономики^². Вся американская школа научных исследований информационного общества, по праву считающаяся одной из самых влиятельных в мире, в методологическом плане до 90-х годов ХХ века опиралась именно на достижения Махлупа^³, за исключением волновой концепции Э. Тоффлера^⁴.

Во втором подходе к определению понятия «информационное общество» акцент делается на «информационном взрыве». Здесь в одной из ветвей изначально речь шла о количественном росте академической литературы^⁵, а в другой – о взрывном росте количества информации, доступной обществу в целом^⁶. Ученые, представляющие это направление, исследуют информационные потоки и пытаются измерить общее количество информации, протекающей через все СМИ, или – шире – общее количество информации, доступной обществу. Данный подход, в основном, был развит в Японии, и, как утверждает исследователь этого вопроса Й. Ито, на Западе он почти неизвестен^⁷.

Третий подход сосредотачивается на распространении информационных технологий или, позже, информационно-коммуникационных технологий. Этот подход стал основой дискурса «информационной революции». По мнению британского исследователя Э.С. Даффа, чаще всего именно в этом смысле информационное общество понимается в прессе^⁸, а значит – добавим от себя – и в общественном мнении в целом.

В научных терминах эта теория сформулирована в работе французских ученых С.Нора и А.Минка «Информатизация общества»^⁹. Ее некоторые исследователи считают «первой комплексной работой, в которой признается, что информационные технологии глубоко затрагивают общество»^¹⁰. Одной из разновидностей такого подхода является также концепция группы британских ученых, работавших под руководством А.Майлза, которые преднамеренно избегали махлуповской традиции подсчета количества занятых в информационной сфере и исследовали информационное общество как социальное формирование, существующее в условиях распространения информационно-коммуникационных технологий, но не детерминированного ими^¹¹. Таким образом, можно сделать вывод, что рассмотрение информационного общества как общества развития информационных технологий, а не информационной экономики или информационного взрыва – это европейский подход к определению этого понятия. Хотя необходимо оговориться, что он также имеет глубокие корни в США^¹² и в Канаде^¹³.

Исследователи вопроса становления информационного общества как объекта изучения Стейнфилд и Сальваджио в 1989 году выделили также отдельную группу «синтетических теорий», в рамках которых предпринимается попытка комбинирования наборов критериев информационного общества, существующих в рамках «чистых» подходов, а также критические версии, в значительной степени основанные на традициях радикальной политической мысли^¹⁴.

***

В свете вышеизложенного, на наш взгляд, авторам документов о сближении России и ЕС логично было бы сконцентрировать вопросы перехода к информационному обществу в четвертой «дорожной карте», ориентированной на исследования и образование. Однако, как мы показали, «информационное общество» - понятие, выходящее за рамки данного направления сотрудничества. Информационное общество – комплексное понятие, которым обозначается довольно широкий ряд феноменов, знаменующий собой новую историческую фазу развития цивилизации, в которой главными движущими силами являются информация и знания. В этом смысле оно не замыкается на сфере научных исследований и образования.

Поэтому блок вопросов, связанных с информационным обществом, присутствует во всех четырех «Дорожных картах». Понятие «информационное общество» обращает на себя внимание, прежде всего, в заголовке раздела 3.1 «Дорожной карты» по общему экономическому пространству - «Телекоммуникации, информационное общество и электронная торговля». Более того, в ней названо целью сотрудничество по созданию «общего пространства информационного общества Россия-ЕС»^¹⁵. Для достижения заявленной цели запланировано формирование диалога «Информационное общество Россия – ЕС», включающего механизм консультаций в целях сближения соответствующих политик, стратегий, законодательств и обмена опытом, накопленным в секторе информационных и коммуникационных технологий, по четко определенным целям, представляющим взаимный интерес. Также этим декларативным документом предусмотрено развитие тесной координации политик и инициатив в области стратегий развития информационных и коммуникационных технологий в рамках национальных и региональных (межнациональных) целевых программ, таких как федеральная целевая программа «Электронная Россия (2002-2010 годы)», «Электронная Европа» и другие.

В «Дорожной карте» по общему экономическому пространству содержатся и другие мероприятия, направленные на формирование совместного перехода к «информационному обществу». Они распределены по шести разделам документа и включают в себя обмен информацией, в том числе между регулирующими органами, с целью содействия постепенному сближению соответствующего законодательства (включая техническое регулирование); укрепление институтов технического регулирования, стандартизации, аккредитации, оценки соответствия, метрологии и надзора; развитие информационных и коммуникационных технологий, радио- и телекоммуникационного оборудования (в том числе создание механизма консультаций и ведения диалога между регулирующими органами и интенсификация сотрудничества, нацеленного на гармонизацию и сближение законодательства и стандартов); активизацию сотрудничества в области технической методологии; обеспечение взаимного доступа к базам данных по тендерам, статистике и т.д., включающего в себя обмен опытом в создании и использовании баз данных, определении порядка доступа к ним; использование совместимых компьютерных систем и интегрированных систем передачи данных, общих данных и схожих правил, основанных на международных соглашениях; стандартизация и автоматизация процедур внешней торговли.

Вопросы совместного построения информационного общества содержатся и в других «Дорожных картах», принятых на саммите Россия – ЕС в 2005 году. Разделом 2 «Дорожной карты» по общему пространству свободы, безопасности и правосудия предусмотрено обсуждение конкретных мер по борьбе с международным терроризмом в таких областях как использование интернета в террористических целях и рекомендаций по саморегулированию средств массовой информации^¹⁶. Например, в вопросах защиты от использования поддельных или похищенных документов, дающих право на пересечение границы, «Дорожной картой» предусмотрены мероприятия по изучению возможности использования национальными правоохранительными органами базы данных Интерпола по утерянным и украденным незаполненным и выданным проездным документам, в соответствии с уставом этой организации.

В рамках реализации «Дорожной карты» предусмотрено заключение очередного соглашения между Европолом и Россией о защите информации при обмене персональными данными. В качестве промежуточного этапа перед заключением соглашения предложено активизировать в действующих правовых рамках обмен информацией, относящейся к терроризму и организованной преступности, между правоохранительными ведомствами России и стран–членов ЕС, а также Европолом.

Важным шагом в переходе России к европейским стандартам борьбы с использованием новых информационных технологий в преступных целях должно стать присоединение России к Конвенции Совета Европы о преступлениях в сфере компьютерной информации, подписанной 23 ноября 2001 г., которая направлена на увеличение эффективности борьбы с преступлениями, связанными с компьютерными системами и компьютерными данными.

Присоединение Российской Федерации к этой конвенции должно привести к появлению изменений в российском уголовном праве, связанных, в первую очередь, с регламентацией таких преступлений, как противозаконный перехват данных, изготовление, использование и сбыт специальных средств для получения неправомерного доступа к компьютерной информации.

Конвенцией Совета Европы предусмотрены меры по обеспечению сохранности компьютерных данных, включая сведения о потоках информации и об абонентах. Целью сохранности этих данных является их дальнейшее предоставление правоохранительным органам. В Российской Федерации на данный момент эти вопросы регламентируются даже не законом или подзаконным актом, а документами под названием "Технические требования к СОРМ (средствам оперативно-розыскных мероприятий) на сетях документальной электросвязи" и "Порядок внедрения Системы оперативно-розыскных мероприятий (СОРМ) на сетях документальной электросвязи", утвержденными заместителем директора ФСБ и нигде официально не опубликованными, что делает их незаконными или, по меньшей мере, необязательными для исполнения. В процессуальном аспекте действующее законодательство, в основном, позволяет проводить предусмотренные Конвенцией следственные действия и оперативно-розыскные мероприятия.

28 января 2003 г. был подписан дополнительный протокол к Конвенции – «Об инкриминировании расистских актов и совершенного ксенофоба при помощи информационных систем»^¹⁷. В нем отмечается, что необходимо обеспечить адекватные законные ответные меры в борьбе против пропаганды расизма и ксенофобии, проводимой посредством компьютерных систем. Целью документа объявляется введение уголовной ответственности за правонарушения, связанные с проявлением расизма и ксенофобии, совершенные при помощи компьютерных систем.

Российская Федерация выступила с инициативой, направленной на создание под эгидой Совета Европы Общеевропейского регистра нормативных правовых актов государств-участников Совета Европы. Это было закреплено в Резолюции № 1 «Борьба с терроризмом», принятой на 25-й Конференции европейских министров юстиции в октябре 2003 г. в Софии^¹⁸. В соответствии с указанной резолюцией Комитет министров Совета Европы приступил к рассмотрению возможности создания европейского регистра национальных и международных правовых актов, начав в качестве приоритетной задачи с правовых актов в области борьбы с терроризмом.

Идея создания такого общеевропейского регистра нашла отражение также в Рекомендации ПАСЕ 1677 (2004) от 6 октября 2004 г. к Комитету министров Совета Европы, в которой говорится о начале подготовительной работы по составлению Общеевропейского регистра нормативных актов, связанной с необходимостью обеспечения создания системы компьютеризированного доступа к нормативным актам государств-членов Совета Европы и других европейских организаций и обменом правовой информацией^¹⁹.

«Дорожная карта» по общему пространству свободы, безопасности и правосудия перенесла это сотрудничество в новую плоскость – в область отношений России и Европейского Союза. Важными сферами сотрудничества в ней названы изучение возможностей расширения обмена информацией в области преступлений с использованием информационно-коммуникационных технологий, в частности с детской порнографией, и расследование подозрительных сделок между подразделениями финансовой разведки Российской Федерации и государств–членов ЕС с учетом соблюдения требований конфиденциальности и защиты информации.

Меньше всего внимания вопросам сотрудничества в области перехода к информационному обществу уделяется в «Дорожной карте» по общему пространству внешней безопасности. Можно сказать даже, что их там практически нет. Разве что в четвертой части, посвященной сотрудничеству в области кризисного регулирования, предусмотрено заключение соглашения о защите информации в данной области сотрудничества^²⁰. Появление этого пункта обусловлено реалиями информационного общества. Но это никак не относится к проблеме общего информационного пространства.

Наконец, в «Дорожной карте» по общему пространству науки и образования, включая культурные аспекты, запланировано совместное определение конкретных областей сотрудничества в рамках технологий информационного общества, общего научного пространства, сетевого объединения и доступа к электронным ресурсам исследовательских библиотек и научным базам данных^²¹.

***

Итак, ни в одной из «дорожных карт» ни разу не упоминается общее информационное пространство России и Европейского Союза. Дело в том, что этот термин – «информационное пространство» - никогда не использовался ни в одной из национальных программ информатизации, разработанных в странах-членах ЕС. Используется он только в Доктрине информационной безопасности Российской Федерации^²².

Это словосочетание часто встречается в общественном дискурсе. 19 октября 2006 года научный проект МГУ им. М.В. Ломоносова «Интеллектуальная поисковая система Nigma.ru» выдал 1314326 результатов поиска по запросу фразы «информационное пространство»^²³.

Например, специалисты Минздравсоцразвития РФ в области информатизации здравоохранения считают, что для создания единого информационного пространства необходимо решить несколько задач. Во-первых, построить единую информационную систему управления, обеспечивающую сбор, хранение, обработку, передачу и использование информации. Во-вторых, обеспечить оперативной информационной поддержкой деятельность и принятие решений на основе полных и достоверных данных компетентными органами и общественными организациями. В-третьих, проанализировать и обобщить опыт создания информационных систем в органах государственной власти, разработать принципы, предусматривающие интеграцию единой информационной системы в международную систему информационного взаимодействия органов государственной власти. В-четвертых, разработать и осуществить комплекс организационных, нормативных, методических и технических мер по созданию, поддержке, эксплуатации, сопровождению и развитию единой информационной системы. В-четвертых, разработать и внедрить комплекс стандартов и средств взаимодействия единой информационной системы с другими информационными системами для обеспечения взаимодействия их пользователей в соответствии с установленными регламентами и процедурами. В-пятых, разработать нормативно-правовое, регламентное и методическое обеспечение по созданию, эксплуатации, сопровождению и развитию единой информационной системы управления. В-шестых, создать необходимую инфраструктуру обеспечения функционирования единой информационной системы. Наконец, проанализировать и обобщить накопленный опыт внедрения и сопровождения существующих информационных систем^²⁴.

На наш взгляд, результатом решения всех этих задач может стать создание единой системы средств и инструментов сбора, обработки, хранения, передачи и защиты информации, а вовсе не «единое информационное пространство».

Социологи О.Н. Вершинская и Т.В. Ершова соотносят возникновение «глобального информационного пространства» с увеличением «мобильности таких нематериальных вещей, как мобильность информации, идей и вкусов»^²⁵. Мы же считаем, что это не говорит ни о чем, кроме как об «информационной мобильности». Хотя сложно представить себе немобильную, локализованную раз и навсегда в определенной точке физического пространства информацию. Мы не можем согласиться с тем, что глобализация приводит к увеличению «мобильности информации». Скорее, следует вести речь о росте доступа к информации в мировом масштабе.

Интересная концепция информационного пространства представлена в работе исследователей из РГГУ, специалистов в области информатики и документалистики Н.В. Максимова и М.А. Сысойкиной «О реализации электронной библиотеки с использованием протоколов HTTP и Z39.50», где упоминается «пространство доступных ресурсов для каждого отдельного пользователя»^²⁶. Видимо, именно его авторы имеют в виду, когда говорят об информационном пространстве: «Например, информационное пространство научной информации по общественным наукам ИНИОН РАН включает базы данных вторичной реферативно-библиографической информации, массив электронных копий полных текстов статей, а также справочные базы тезаурусов и рубрикатора»^²⁷.

Такое понимание термина «информационное пространство» кажется нам приемлемым и обоснованным. Но применимость этого термина к политическим процессам и к сближению двух акторов международных отношений представляется сомнительной. «Информационное пространство» как ресурсы, доступные пользователю, может трактоваться только в рамках электронных информационных систем. С другой стороны, если в ходе сближения России и ЕС в качестве одной из задач предусмотрено создание именно таких совместных систем работы с информацией, что, как мы упоминали выше, действительно, заявлено, то ресурсы, доступные России в этих системах, будут ее информационным пространством в рамках конкретной информационной системы, а ресурсы, доступные ЕС, - его информационным пространством. Если два эти пространства совпадут, можно говорить о едином информационном пространстве России и ЕС в той или иной информационной системе. В политическом документе в этом случае можно говорить о формировании единых информационных пространств России и ЕС в совместных электронных информационных системах. Как мы видим, это не сделано. Это, все-таки, достаточно частный, технический вопрос, которому вряд ли найдется место в стратегическом политическом документе.

Подобную – оперативно-техническую – трактовку информационного пространства используют и другие специалисты в области современных информационных технологий. Иногда, правда, к определению подходят не с позиции пользователя электронной информационной системы, а с позиции ее администратора, которому доступны все ее ресурсы. В этом случае информационным пространством могут назвать совокупность банков и баз данных, технологий, их сопровождения и использования, информационных телекоммуникационных систем, функционирующих на основе общих принципов и обеспечивающих информационное взаимодействие организаций и граждан, а также удовлетворение их информационных потребностей. А в качестве компонентов информационного пространства в этом случае могут выделить информационные ресурсы, средства информационного взаимодействия и информационную инфраструктуру^²⁸.

Такой подход к построению единого информационного пространства России и ЕС можно использовать в том случае, если речь пойдет о создании одной крупной совместной информационной системы или ряда интегрированных информационных систем России и ЕС не для России и ЕС. Или, по меньшей мере, систем, пользователями которых должны стать не только Россия и ЕС. В этом случае информационным пространством России и ЕС в этих системах можно назвать совокупность информационных ресурсов, технологий, их использования и так далее в соответствии с определением, сформулированным с позиции администратора, а информационным пространством других пользователей в этой системе – совокупность ресурсов системы, доступных им.

Однако сам термин «информационное пространство» в определенной степени противоречит современному пониманию природы информации. В классических определениях информации прямо подчеркивается, что «информация – это … не материя»^²⁹, а раз она не материальна, то она не может быть и локализована в пространстве. Более того, возможно, она существует в другом, своем пространстве: «Интернет, - пишет Ю.Ю. Перфильев, - представляет собой … глобальное информационное пространство, которое можно рассматривать как единое псевдопространство в виде информационной проекции реального пространства, объединяющей все существующие телекоммуникационные и информационные сети»^³⁰. И в этом пространстве нет ни природных барьеров, ни государственных границ. Поэтому в современных условиях нет смысла говорить о национальном или региональном информационном пространстве, о формировании общего информационного пространства. За этим термином совершенно ничего не стоит.

Если еще два века назад границы государств были одновременно границами экономических, культурных и информационно-коммуникационных общностей, что поддерживалось государственным контролем за прессой, то уже изобретение телеграфа и первые радиопередатчики сделали распространение информации не таким контролируемым, какой была пресса. Вещание посредством спутника окончательно нивелировало понятие государственной границы в сфере информации. А интернетом и достижениями в сфере мультимедиа пространственному ограничению доступа к информации был нанесен последний удар. Тем самым окончательно был поставлен крест и на пространственном измерении информации вообще.

Именно поэтому в сближении России и Европейского Союза невозможно такое направление, как построение общего информационного пространства. Вместо этого нам следует стремиться к совместному движению в сторону построения единого информационного общества.

Примечания:

1 Machlup F. The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton, NJ, 1962.

2 См.: Белл Д. Социальные рамки информационного общества. М., 2004.

3 См.: Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States 1960–1980. Princeton, NJ, 1986; Measuring the Information Society. Newbury Park, CA, 1988; Yeong D.Y. The nature of the information sector in the information society: an economic and societal perspective // Special Libraries. 1990. Vol.81. P. 230–235.

4 См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1980.

5 См.: Solla Price D., de. Little Science, Big Science. New York, 1963.

6 См.: Ito Y. Johoka as a driving force of social change. Keio Communication Review. 1990. Issue 12. P.35–58.

7 См.: Ito Y. Birth of joho shakai and johoka concepts in Japan and their diffusion outside Japan. Keio

Communication Review. 1991. Issue13. P.3–12.

8 Duff A.S. On the present state of information society studies // Education for Information. 2001. Vol. 19. Issue 3. P.231-245.

9 Nora S. Minc A. L’Informatisation de la Société. Paris, 1978.

10 Dordick H.S., Wang G. The Information Society: A Retrospective View. Newbury Park,

CA, 1993. P.13.

11 См.: Miles I. Information Technology and Information Society: Options for the Future, Economic and

Social Research Council Programme on Information and Communication Technologies. London,

1988. Р.13.

12 См.: Katzman N. The impact of communication technology: some theoretical premises and their

implications // Ekistics. 1974. Vol.225. P.125–130; Rogers E.M. Communication Technology: The New Media in Society. New York, 1986.

13 См.: McLuhan M. Understanding Media: the Extensions of Man. Toronto, 1964.

14 Steinfield C., Salvaggio J.L. Toward a definition of the information society // The Information

Society: Economic, Social and Structural Issues. Hillsdale, NJ, 1989. P.1–14.

15 «Дорожная карта» по общему экономическому пространству. - http://www.kremlin.ru/text/docs/2005/05/87994.shtml - 10.11.2006.

16 “Дорожная карта” по общему пространству свободы, безопасности и правосудия. - http://www.kremlin.ru/text/docs/2005/05/88008.shtml - 10.11.2006.

17 Аdditional protocol to the convention on cybercrime, concerning the criminalisation of acts of a racist and xenophobic nature committed through computer systems // Série des traités européens n° 189. Strasbourg, 2003

18 «Борьба с терроризмом»: Резолюция №1, принятая на 25-й Европейской конференции министров юстиции - 9-10 октября 2003 – София, Болгария. - http://www.coe.int/T/E/Legal_Affairs/Legal_co-operation/Conferences_and_high-level_meetings/European_Ministers_of_Justice/MJU-25(2003)Res1E.pdf – 1.11.2006.

19 Террористический вызов в государствах-членах Совета Европы: Рекомендация ПАСЕ 1677 (2004). - http://www.coe.int/T/R/Parliamentary_assembly/%5BRussian_documents%5D/%5B2004%5D/%5BOct_2004%5D/Rec-1677-Rus.asp 10.11.2006

20 «Дорожная карта» по общему пространству внешней безопасности. - http://www.kremlin.ru/interdocs/2005/05/10/1845_type72067_88012.shtml?type=72067 – 10.11.2006.

21 «Дорожная карта» по общему пространству науки и образования, включая культурные аспекты. - http://www.kremlin.ru/interdocs/2005/05/10/1840_type72067_88019.shtml?type=72067 – 10.11.2006.

22 Доктрина информационной безопасности Российской Федерации. - http://www.rg.ru/oficial/doc/min_and_vedom/mim_bezop/doctr.shtm - 10.11.2006.

23 NIGMA: «информационное пространство». - http://nigma.ru/index.php?q=%22%E8%ED%F4%EE%F0%EC%E0%F6%E8%EE%ED%ED%EE%E5+%EF%F0%EE%F1%F2%F0%E0%ED%F1%F2%E2%EE%22&0=1&1=1&2=1&3=1&4=1&5=1&6=1&7=1 – 14.11.2006.

24 См.: Палькина Т. Единое информационное пространство здравоохранения. http://www.cnews.ru/reviews/free/national2006/articles/edin_info/ 19.12.2006

25 Вершинская О.Н., Ершова Т.В. Информационное общество в России как проблема социально-политического выбора и общественной инициативы // Мир России. 2003. №1. С.101-108.

26 Максимов Н.В., Сысойкина М.А. О реализации электронной библиотеки с использованием протоколов HTTP и Z39.50 // Электронные библиотеки. 2002. Т.5. Вып.1. http://www.elbib.ru/index.phtml?page=elbib/rus/journal/2002/part1/MS 19.10.2006.

27 Там же.

28 Концепция построения информационного пространства. http://www.infodesigner.ru/about/concept/concept.shtml 19.10.2006.

29 Винер Н. Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. М., 1983. С.208.

30 Перфильев Ю.Ю. Российское Интернет-пространство: развитие и структура. М., 2003. С.8.

Цель, задачи и структура политологического исследования

2008-01-05T22:43:00.001-08:00

Часто при планировании академической работы в области политических наук (в частности, науки о международных отношениях) возникает вопрос о том, какими должны быть его цель, задачи и структура. У меня сегодня такая проблема тоже возникла, хотя я написал уже четыре курсовых работы, одну дипломную и одну кандидатскую диссертацию.

Выношу на обсуждение хронику решения этой проблемы на примере исследования, над которым я сейчас работаю. Может быть, кто-нибудь захочет выступить с конструктивной критикой, чему я был бы крайне рад.

Итак, есть тема: "Стратегия формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству в условиях информационного общества". Необходимо сформулировать цель, задачи, выстроить структуру.

Начнём с цели. Очевидно, что цель- решение проблемы, вынесенной в заголовок работы. В нашем случае цель будет формулироваться так: "Разработка стратегии формирования адекватного представления об акторах международных отношений как потенциальных и реальных партнёрах по международному сотрудничеству в условиях информационного общества".

Теперь - задачи. Решение всех задач должно привести к достижению цели. Поэтому перечень задач представляет собой последовательность шагов по её достижению.

К достижению цели можно прийти различными путями. От выбора пути зависит и последовательность шагов. Путь к достижению цели в науке называют методом. Поэтому перед формулировкой задач необходимо определиться с методологией исследования.

Наиболее адекватным методом достижения такой цели, как разработка стратегии, мне представляется системный анализ. Этот метод имеет несколько интерпретаций, в общем сводящихся к тому, что определяется актуальность проблемы, объект представляется как система, вскрывается её структура, элементы, определяются возможности, оцениваются альтернативы и выстраивается решение. Последующие этапы - реализация решения и оценка его последствий - уже выходят за рамки сформулированной цели. Их мы применять не будем.

Выбранный метод диктует следующую последовательность задач:

1. Анализ академического дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

2. Анализ общественного дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

3. Анализ политического дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

4. Определение политических аспектов значимости адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству на основе проведённого анализа.

5. Формулировка методов формирования адекватных представлений об акторах международных отношений на основе проведённого анализа.

6. Выявление основных характеристик различных видов источников информации об акторах международных отношений, существующих в условиях информационного общества.

7. Составление классификации источников информации об акторах международных отношений с учётом выявленных характеристик.

8. Анализ особенностей формирования представлений об акторах международных отношений на основе информации из различных видов источников.

9. Оценка эффективности инструментов получения информации об акторах международных отношений, используемых в современной политике, для формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству.

10. Оценка возможностей для использования эффективных методов формирования адекватных представлений о партнёрах по международному сотрудничеству, имеющихся у различных типов акторов международных отношений.

11. Составление сценариев формирования адекватных представлений о партнёрах по международному сотрудничеству в условиях информационного общества.

Пояснение.

Первые три задачи необходимо решить для того, чтобы определить политическую составляющую проблемы, которая и должна являться объектом политологического исследования. Также они позволяют выстроить целостную картину объекта (политической составляющей формирования адекватного представления об акторе международных отношений) как системы, определить элементы этой системы и характер связей между ними, что станет четвёртой задачей. Кроме того, решение первых трёх задач позволяет выявить методы решения проблемы, существующие в академическом, общественном и политическом дискурсе. Их формулировка является пятой задачей. Шестая, седьмая и восьмая задача определяют принуждения и ограничения, налагаемые на систему её средой (в нашем случае среда определена в самой формулировке темы исследования - "информационное общество"). Выполнение этих задач позволяет определить теоретические варианты решения проблемы, с которыми в ходе реализации девятой задачи будут сопоставлены те инструменты и механизмы решения проблемы, которые используются в практической политике. Десятая задача призвана выявить наличие у тех, кому предстоит реализовывать искомую стратегию, возможностей применения сформулированных методов и найденных вариантов решения проблемы. На основе всего этого в рамках одиннадцатой задачи должны быть даны конкретные рекомендации, которые и станут той самой стратегией формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству в условиях информационного общества - достижением нашей цели.

Структура работы должна соответствовать её задачам. Наиболее соответствующей сформулированному списку задач представляется структура в виде трёх глав, разделённых на параграфы, построенных по такому принципу: первая глава - определение теоретических основ исследования, описание проблемы как системы, выявление ключевых элементов проблемы и связей между ними; вторая глава - рассмотрение взаимосвязи системы формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству с информационным обществом как средой, выработка вариантов решения проблемы; третья глава - выбор и окончательная формулировка оптимального варианта.

При этом главы и параграфы могут иметь такие названия:

Глава 1. "Формирование адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству как политическая проблема".

§1. Проблема формирования представлений об акторах международных отношений в политических исследованиях.

§2. Проблема формирования представлений о партнёре по международному сотрудничеству в современном общественном дискурсе.

§3. Проблема формирования представлений об акторах международных отношений в современной политике.

§4. Политические методы формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству.

Глава 2. Способы получения информации об акторах международных отношений в условиях информационного общества.

§1. Виды источников информации об акторах международных отношений в информационном обществе и их основные свойства.

§2. Особенности формирования представлений об акторах международных отношений на основе информации из различных видов источников.

§3. Инструменты получения информации об акторах международных отношений в современной политике.

Глава 3. Пути формирования адекватных представлений о партнёре по международному сотрудничеству в условиях информационного общества.

§1. Возможности различных типов акторов международных отношений для использования эффективных методов формирования адекватных представлений о партнёре по международному сотрудничеству.

§2. Сценарии формирования адекватных представлений о партнёрах по международному сотрудничеству в условиях информационного общества.

Понятно, что системный анализ станет основным, но не единственным методом, использованным в работе. Для решения отдельных задач будут использованы дискурсный анализ, компаративистский метод, прогноз, наблюдение, институциональный, функциональный анализ, синтез. При работе с малоизученными объектами исследования будет также применяться дескриптивный метод.

-------------------------------------------------------

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Актуальность проблемы стратегии формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству в условиях информационного общества

2007-12-24T23:28:00.001-08:00

В последнее время в политологическом дискурсе можно обнаружить частое упоминание идеи о том, что во внешней политике современных государств и в международных отношениях важную роль играет формирование международного имиджа страны, позитивного национального образа, повышение репутации государства, улучшение представления о стране за рубежом. Однако важным для каждого государства является при этом не только его собственный национальный образ, но и образы других стран и других акторов международных отношений, формирующиеся в общественном мнении его граждан или подданных.

В условиях всеобщего доступа к важной политической информации, касающейся акторов международных отношений, находящихся в самых разных точках планеты, - доступа, предполагающего возможность не только получения, но и создания информационных сообщений, а также их глобального распространения, общий массив доступной информации о потенциальном или реальном партнёре по международному сотрудничеству количественно возрастает и качественно изменяется по сравнению с временами господства централизованных систем распространения информации. Причём если говорить о качественном изменении этой информации, то нельзя не обратить внимания на её противоречивость, обусловленную потенциально неограниченным количеством источников, по-разному интерпретирующих те или иные сведения.

В ноябре 2006 года создатель всемирной паутины Тим Бёрнерс-Ли, выступая с инициативой основания междисциплинарного научного направления, предназначенного для разностороннего исследования всемирной паутины, обосновал необходимость такого направления следующими "вызовами", с которыми потребитель информации сталкивается в современном информационном поле: мошенничество, недемократические силы и дезинформация. При этом последнюю профессор Бёрнерс-Ли считает наиболее существенной опасностью, подстерегающей получателя информации в современных интерактивных децентрализованных информационных системах.

Вступая во взаимодействие на международной арене, все акторы такого взаимодействия заинтересованы в обладании адекватными представлениями о своих партнёрах. Однако, поскольку формировать адекватные представления становится всё сложнее, стратегия формирования таких представлений приобретает не меньшую политическую значимость, чем стратегия формирования собственного международного имиджа, признаваемая многими акторами международных отношений одной из ключевых задач международной деятельности.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Использование "социальных сайтов" для составления представления о политических деятелях

2007-12-23T17:56:00.001-08:00

Эрик Шмидт (генеральный директор корпорации "Google") заявил на одной из пресс-конференций: "В будущем выборы и политики, ныне зависящие от телевидения, будут зависеть от интернета. Политическая мощь интернета должна быть принята во внимание политиками... Не исключено, что вскоре появится софтверный «детектор лжи», который позволит автоматически проверить обещание политика, сравнив его слова с тем, что он уже говорил".

Сложно в этом случае не согласиться с Шмидтом. Более того, уже сейчас каждый пользователь интернета может составить представление о политиках, основываясь на знаниях о тех следах, которые эти политики когда-либо оставляли во всемирной паутине. По имени и фамилии мы можем найти, например, номер абонента сети "ICQ" (напрямую или через сайты социальных сетей, на которых люди регистрируются под своими настоящими именами, предоставляя потенциально неограниченному кругу лиц контактные данные). Этот номер мы можем сопоставить, используя существующие механизмы поиска, с учётными записями на форумах, на серверах для ведения блогов, в прочих онлайновых сообществах - даже там, где в регистрационных данных нет подлинного имени зарегистрированного пользователя. Кроме того, мы можем без труда найти отзывы других участников сообществ о владельцах обнаруженных нами учётных записей и даже вступить в переписку с авторами таких отзывов, чтобы лучше понять смысл последних. Таким образом, представление о политике на основе материалов так называемых "социальных" сайтов формируется если и не более объективное, то, несомненно, гораздо более разностороннее, чем на основе информацией, предоставляемой телевидением, от которой политики сейчас, по словам Шмидта, зависят.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи".

Метод сглаживания негативного влияния "общественной журналистики" на формирование международного имиджа

2007-12-20T22:57:00.001-08:00

Так называемая "блогосфера" в последние годы является одним из источников формирования мирового общественного мнения, который нельзя не учитывать во внешнеполитической деятельности, направленной на улучшение международного имиджа страны. В условиях непредсказуемости отражения в "блогосфере" тех или иных аспектов, влияющих на формирование имиджа страны за рубежом, превентивные попытки оказать влияние на образ страны в материалах непрофессиональных журналистов не заслуживают тех усилий, которые на них могут быть затрачены.

Однако в "общественной журналистике", в отличие от традиционной, гораздо более эффективной оказывается постфактумная коррекция формирующегося образа. Если невыгодное для государства суждение было "увековечено" на страницах прессы или произнесено (и услышано) в эфире, оно уже оказало негативное влияние на формирование образа в общественном мнении, и это влияние требует нейтрализации, которая может быть достигнута определёнными методами и средствами, но требует серьёзной работы. Любое суждение в парадигме "общественной журналистике" представляет собой приглашение к диалогу, а не одностороннее заявление. Иначе авторы таких суждений не использовали бы для доведения их до сведения общественности технологии, краеугольным камнем которых является интерактивность. Любой отклик на статью в "социальных медиа" приветствуется и, скорее всего, будет встречен с одобрением. Журналист Дэн Гиллмор приводит в своей книге "Мы, медиа", посвящённой общественной журналистике, пример использования новых технологий для повышения имиджа программного продукта "ActiveWords". Один из разработчиков этого программного продукта использует технологии поиска по потокам RSS, позволяющие дважды в час в автоматическом режиме получать уведомления о новых упоминаниях "ActiveWords" во всемирной паутине: "Я тут же просматриваю полученное, читаю и понимаю, что сделать, то есть ответить, прокомментировать, поблагодарить, переслать нашей команде и т.д., - говорит он. - Когда я отвечаю блогеру, он (или она) бывает приятно удивлен и обычно пишет о нас еще. И читателям своим советует, рассказывает, какие мы хорошие, постоянно отвечаем пользователям и клиентам. Если появляются проблемы, мы решаем их быстро, в итоге получается прекрасный продукт. С автоматизацией запроса моя вовлеченность в весь этот процесс стала равна нулю". Аналогичные методы могут использовать внешнеполитические органы любых государств для формирования позитивного имиджа своих стран в мировом общественном мнении. Работа с "социальными медиа" при этом является гораздо менее затратной, чем отслеживание негативной подачи информации в обычных СМИ и нейтрализация её эффекта.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи".

'Общественная журналистика' как фактор противодействия пропаганде

2007-12-18T05:23:00.001-08:00

Формирование имиджа страны на мировой арене - одна из немаловажных задач внешнеполитической деятельности современных государств. Значимым механизмом реализации этой задачи была и остаётся пропаганда - доведение до сведения общественности только того массива информации о стране, который способствует достижению внешнеполитических целей (или представление информации в соответствующем свете).“Общественная журналистика” (публикация новостей через блоги, форумы, чаты, онлайновые сообщества или при помощи других технологий электронно-опосредованной массовой коммуникации) может со значительной долей эффективности противодействовать искусственному формированию позитивного имиджа методом пропаганды.

Если традиционные СМИ отреагируют на пропагандистскую акцию, скорее всего, предсказуемо, в соответствии с ожиданиями её инициаторов, то реакция масс может оказаться совсем иной. СМИ больше не являются основным актором, формирующим общественное мнение.

Если то или иное государство для повышения своего реноме за рубежом явит миру некое исключительное достижение своей культуры (науки, спорта и т.п.), правомерно ожидая восторженной реакции мирового сообщества, оно абсолютно не застраховано от того, что люди, непосредственно участвовавшие в этом достижении, могут распространить о нём информацию, касающуюся “обратной стороны медали”, и трактовка достижения в мире может в корне не совпадать с его пропагандистской версией.

Возможность довести информацию до сведения потенциально неограниченного круга получателей сейчас есть практически у каждого. Любое событие в невыгодном для пропагандистов свете могут представить совершенно случайные его свидетели. И всех таких свидетелей невозможно проконтролировать, даже обладая мощью государственной машины.

При этом пропагандисты не имеют даже “преимущества первого хода”. Беспроводные сети и достижения в сфере мультимедиа позволяют непрофессиональным журналистам распространять новости в режиме реального времени. А вероятность того, что “у места событий” рядовой блоггер окажется раньше, чем профессиональный журналист, в условиях широкой распространённости культуры ведения блогов достаточно существенна. Что же касается аналитических материалов, то нет ни малейшего сомнения, что по неформальным каналам передачи массовой информации аналитика пройдёт быстрее, чем её аналоги будут созданы профессиональными СМИ, особенно практикующими редакторскую правку.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"